Загрузка...

«Еврей, которого нет»

24.06.2013 16:56

исраэль шамир


Беседа главного редактора «журналистской правды» Владислава Шурыгина с журналистом, писателем и общественным деятелем Исраэлем Шамиром.
Владислав ШУРЫГИН. Исраэль, не знаю, насколько удивлю Вас, но существует мнение, что Вас вообще не существует. В дискуссиях со многими израильтянами, когда я обращался к Вашему авторитету и цитировал Вас, мне не раз приходилось слышать возмущённое: «Что вы выдумываете?! Такого человека нет в природе! Его придумали антисемиты или арабы или ещё кто-нибудь!» Как же так у Вас получилось, что называется, дойти до такой жизни, когда в Ваше существование просто не верят?
Исраэль ШАМИР. Это не является для меня новостью. Многим проще верить в то, что меня нет, чем допустить, что я такой есть, что я со своей верой и убеждениями не выдумка. Как меня только не называли, каких мне ярлыков не навешивали! Но, видимо, не очень у них дела, если ничего иного, как отрицать моё существование они уже не могут. Им очень бы хотелось, чтобы меня не было. Слава богу, что для достижения этой мечты они пока не прибегали к физическим методам.
В. Ш. Вашу судьбу не назовёшь простой: Вы родились в Советском Союзе, затем эмигрировали в Израиль, где пришлось и повоевать. Казалось бы, линия прописана: человек выбрал родину не по рождению, а по национальной принадлежности, проливал за неё кровь… Теоретически, Вы сейчас должны были быть почётным израильским военным пенсионером, обучать молодёжь. Но вместо этого Вас часто называют «врагом Израиля номер один». С чего же всё начиналось?
И. Ш. Мою судьбу действительно, гладкой не назовёшь. В ней было достаточно поворотов, как плавных, так и крутых. Когда мне было лет 19 и я учился в Новосибирском государственном университете, мне вдруг стало абсолютно понятной моя дальнейшая судьба. Что я буду заниматься математикой, женюсь и будет всё, как у всех. От той мысли мне вдруг стало невыразимо скучно, и захотелось приключений. И тогда я уехал в Израиль, где тогда кипела жизнь, постоянно что-то менялось. Но потом Израиль как-то исчерпал себя, там тоже стало предельно скучно, и я поехал на Дальний Восток, в Индокитай, где гремели войны и где я стал журналистом.
Затем была Англия, где тоже, поначалу происходило много всего. Я работал на ВВС, женился. Но мне снова стало скучно, снова захотелось чего-то другого, и мы с женой уехали в Японию, где прожили три интереснейших года. Эта страна на меня очень сильно повлияла, там я впервые увидел связь страны, культуры, традиций с её народом. Именно там поворот от либерализма, намечавшийся во мне, видимо, раньше, окончательно реализовался.
Мы снова вернулись в Израиль, и я увидел эту страну глазами полностью изменившегося в Японии человека. Я вдруг увидел, что в Израиле и Палестине тоже цветут цветы, есть древние поселения, то есть то, что я раньше толком и не замечал. Это ознаменовало начало нового семилетнего израильского витка, итогом которого стала книга «В стране сосны и оливы».
Тогда я всей душой полюбил палестинский народ, и то, что с ним стали делать, для меня было совершенно невыносимо. Но я ещё не был готов к противостоянию, поэтому просто уехал в Европу.
В Россию же я вернулся в конце перестройки. Думаю, мне нет необходимости напоминать, что в нашей стране происходило в начале 90-х годов. На тот момент я уже хорошо понимал во что обойдётся бывшему Советскому Союзу переход на капиталистические рельсы. Я совершенно не верил, что из этого может получиться что-либо хорошее. И почти ни с кем не находил тогда общего языка. Россияне тех лет были полубезумны, все истово верили, что скоро будут жить, практически, как в Швейцарии, клялись в любви Америке и Израилю. Пролетели три года. И я снова уехал в Израиль, с жутким ощущением, что Россия безвозвратно погибла. Семь лет я прожил в Израиле.
А потом маятник качнулся в другую сторону. Из России всё чаще стали приходить новости, которые свидетельствовали о том, что Россия приходит в себя, пробуждается от морока 90-х. Тогда у меня возникло ощущение, что пора не убегать, а самому вмешиваться в события. Я начал писать по-английски. Это имело огромный успех в Америке и Европе, меня стали переводить на разные иностранные языки. Таким образом, относительной известности я добился в 2001 году, когда стал писать вещи, находящиеся на грани публицистики и художественного текста. После этого меня, естественно, стали «гасить», как только могли. Но, как говорится, всё не погасишь. Я стал всё чаще и чаще приезжать сюда, а последние несколько лет живу здесь большую часть времени. Россия снова стала ядром сопротивления. Она снова стоит на распутье, но на гораздо более сильных позициях, чем в страшные 90-е. И это здорово.

НАСТУПИТЬ ТИГРУ НА ХВОСТ
В. Ш. Так Вы человек мира? Или всё же у Вас есть Родина? Вы её нашли или несёте в себе?
И. Ш. Трудно сказать однозначно. Я воспринимаю себя как человека, который старается делать то, что надо. Я люблю Россию, когда она находится в лагере сопротивления. В те годы, когда она уходила «в осадок», а было и такое, она меня, по правде говоря, привлекала мало. Когда в Палестине идет борьба, я вместе с ними. Я себя воспринимаю, как некий передвижной резерв главного командования.
В. Ш. В Японии Вы были «гайдзином», так там называют всех иностранцев. Насколько Вы органично чувствовали себя в совершенно другом мире?
И. Ш. Я ощущал себя в Японии примерно так же, как и все иностранцы, приезжающие в неё в эпоху Мэйдзи. Часть из них ехала тогда в Страну восходящего солнца, чтобы принести западную цивилизацию, целью же других, вроде Эрнеста Феноллозы, было научиться чему-то японскому. Этот американец приехал в Японию в 70-х годах XIX века. На тот момент у них существовал примерно такой же культ Запада, как в России в 90-х годах прошлого века, под лозунгом «Всё японское нужно выбросить и полностью встать на западный путь развития». А Феноллоза, являясь уважаемым бостонским профессором, весь свой авторитет направил на спасение японского театра Но…
В. Ш. Существует такая история о японском характере: японец должен был написать на мешке с рисом его вес. Он нашёл плохо заточенный карандаш, начал его затачивать и увидел, что заточка получается не совершенной. Затем в течение нескольких месяцев он придумал несколько способов заточки, нашёл идеальный и идеально заточил карандаш. Посмотреть на идеально заточенный карандаш собралась вся деревня, но при этом никто уже не помнил, для чего он был нужен. А для Вас какой историей описывается эта страна?
И. Ш. В Японии есть множество историй о принце Ушивака-мару, который замечательно владел мечом, что является важной частью японской культуры. Он был очень гордым человеком, стремящимся к тому, чтобы у него было всё самое лучшее. Однажды ему пришлось убегать от своего брата, который хотел его казнить. На одной из застав принца выдали за носильщика, и его верный помощник монах Бенкэй ударил его палкой, чтобы люди поверили, что перед ними не принц, а носильщик. В песне, посвященной этому сюжету, есть такие слова, что они прошли, как будто наступили тигру на хвост. Потрясающий образ!
В. Ш. Как Ваши родные оказались в Новосибирске, месте, мягко говоря, слабо связанном с еврейской историей?
И. Ш. Мой дедушка, профессор математики и механики, работал в институте геодезии и картографии.
В. Ш. Вы эмигрировали и окунулись в войну?
И. Ш. Да, сначала была война на Суэцком канале, которая называлась «Войной на истощение», затем в 1973 году была ещё одна, довольно большая по нашим меркам, война. Её принято называть «семидневной». На этой войне я был десантником.

УПАВШЕЕ НЕБО
В. Ш. Что Вам вспоминается, когда слышите слово «война»?
И. Ш. Одно из самых сильных воспоминаний: наш батальон высадился на вертолетах в глубине Египта. Перед нами стояла задача перекрыть шоссе, чтобы прервать связь между двумя египетскими армиями. Мы сидим между холмами уже несколько дней, а противник пытается прорваться мимо нас. И вот когда по нам ударила артиллерия, первая мысль была: «Ну что же они стреляют? Дураки! Они ведь и попасть в меня могут!».
В. Ш. А потом, в 1974—75 годах, Вы уехали в Индокитай…
И. Ш. Да, шла завершающая стадия войны в Индокитае. Я был в Южном Вьетнаме, Лаосе, Камбодже. Это была очень интересная для меня эпоха.
В. Ш. Вы были на войне и как солдат, и как журналист. Как журналиста, чем она Вас удивила или зацепила?
И. Ш. Я увидел многое из того, чего не видел раньше. В Индокитае было огромное количество жертв среди гражданского населения. Я стал свидетелем результатов страшных американских бомбёжек, когда на мирные города и деревни обрушивалось, буквально, море огня.
Там я понял одну вещь: народ, по которому отбомбились, совершенно не похож на народ, который не бомбили. Происходит огромная перемена в ментальности, причём не в лучшую сторону. Когда я, будучи солдатом, просидел месяц под сирийскими бомбёжками, то почувствовал, как моя психика, что называется, «поползла».
В. Ш. Я помню, что чувствовал по приезду в Сербию, когда шли бомбёжки Косова. Помню ощущение абсолютной беззащитности, когда ты вдруг понимаешь, что небо тебе не принадлежит. И когда ты видишь белую строчку самолета, то отлично понимаешь, что это натовский самолёт. В Сербии я понял насколько небо может быть страшным. По-моему, про древних германцев говорили: «Они не боялись ничего кроме одного, что небо упадёт им на голову». Люди, которые были на войне и прошли через бомбёжки, это люди, которым небо упало на голову…
И. Ш. И бомбёжки с неба, и артобстрелы, действительно, очень страшные испытания. И если мы хотим понять, например, русскую революцию, то нужно помнить, что до этого момента русские солдаты четыре года находились на передовой.
В. Ш. Вы застали конец Южного Вьетнама?
И. Ш. Застал и конец Южного Вьетнама, и конец Камбоджи. Я увидел, что американцев можно победить, трудно, дорого, но можно. И это тоже можно назвать одним из самых сильных моих впечатлений той эпохи.
В. Ш. Знаменитую съёмку, когда танки Хо Ши Мина входят в Сайгон, драка, штурм, улетающие самолёты, можно назвать запредельной с точки зрения эстетики.
И. Ш. На меня также произвело огромное впечатление падение Пномпеня, когда с крыши посольства улетали последние вертолёты, а к иностранцам подходили местные богачи с предложение любых денег за помощь в побеге. А затем пришли красные кхмеры…

МИР МЕНЯЕТ КОЖУ
В. Ш. Одной из причин, почему Вас «вычеркивают из истории», является Ваш совершенно неожиданный взгляд на Израиль и его взаимоотношения с арабами.
И. Ш. Сегодня в Израиле происходит сложная трансформация, на мой взгляд, к сожалению, не в лучшую сторону. В то время, когда я туда приехал, явной была тенденция к взаимной адсорбции и ассимиляции. У людей моего возраста в языке было много арабских слов. Сейчас же я вижу, что более молодые израильтяне этими словами почти не пользуются. После 93-го года контакты с палестинцами стали гораздо менее интенсивными. Происходит самоизоляция израильского еврейского общества, оно становится более оторванным от палестинцев. Мне это, честно говоря, мало нравится. Как и в прошлом, Израиль остаётся пособником западного империализма, но со своими собственными интересами.
Кроме того, огромную тень на всё, что там сейчас происходит, отбрасывает сирийский конфликт. Он портит отношения между палестинскими христианами и палестинскими мусульманами. Нельзя не отметить и большое влияние Саудовской Аравии и Катара, которые откровенно покупают в Палестине высшее руководство. При этом нужно сказать, что Палестину не обошла стороной глобализация: если раньше палестинцы жили в собственных домах, то сегодня – в многоквартирных. Слушают западную музыку, стремятся выглядеть как иностранцы. Там даже появились секьюрити, во всём копирующие американские спецслужбы. Чёрные костюмы, «ракушки» в ухе. Всё это малосимпатично. Кстати, то же самое можно наблюдать и в Японии. Глобализация наступает…
В. Ш. В России сейчас идёт большая внутренняя схватка. Либералы, которые рвутся к власти, старая гвардия в лице группы чиновников, Путин… Как Вам видится ситуация в России со стороны?
И. Ш. Мы видим, что либералы и «Болотная» – это силы, реально поддержавшие западную гегемонию и игравшие роль её проводников в России. В этом смысле они были и остаются для меня противниками.
Путин же является очень сложной, трагической фигурой, человеком, который старается существовать и управлять страной в очень сложных условиях, и у него это неплохо получается. Наряду с недостатками есть и огромные достижения. Во внешней политике России, за которой я пристально слежу, достижений гораздо больше, чем недостатков. Что бы там не говорили, но Россия находится на стороне добра, и её роль невозможно недооценить. А вот во внутренней политике, безусловно, хотелось бы большего. В России на лицо явное двоевластие, и это не Путин и Медведев, как думают некоторые, а Путин и олигархи, с которыми он пока никак не может справиться. А кроме этого, на стороне его противников огромный медийный аппарат – газеты, телевидение, агентства новостей, которые утверждают культурную гегемонию Запада в России.
В. Ш. Изя, и всё же, кем Вы сейчас себя ощущаете? Вы журналист, писатель, созерцатель, философ?
И. Ш. Я стараюсь быть честным человеком и делать те вещи, которые необходимо, и меньше задумываться о самом себе. Если я вижу, что нужно помочь кому-то в той или иной борьбе, я обязательно сделаю это.


Новости партнеров

Загрузка...

1 Комментарий

  1. Спасибо большое автору, было довольно познавательно почитать, я вообще редко могу пройти мимо хорошо написаной туристической статьи, еще рас спасибо что делитесь опытом, вам удачи и развития

Написать комментарий

Лента Новостей

Загрузка...