Загрузка...

«Я иррациональный оптимист»

31.05.2013 11:59

Беседа главного редактора газеты «Журналистская правда» Владислава Шурыгина  с главным редактором журнала «Однако».


Leontjev


ЖУРНАЛИСТЫ — ЛЮДИ НЕКОМПЕТЕНТНЫЕ
Владислав Шурыгин. Кто вы, Михаил? Журналист, телеведущий, политолог?
Михаил Леонтьев. Классической журналистикой — добычей новостей, репортерством — я никогда не занимался. То, чем я занимаюсь, называется дурацким словом «публицистика», это аналитика и комментарии. И да, я занимаюсь политикой с точки зрения неких ценностей и смыслов.
— В чём же заключается профессия журналиста?
— В этой профессии есть разные люди, в том числе замечательные. Но в целом журналистика как вид человеческой деятельности — это одна из наиболее уязвимых профессий с точки зрения мотивации. Я ещё могу понять людей, которые сформировались в жизни, чем-то занимались, а потом как-то, иногда бессознательно, а иногда сознательно, попали в журналистику. Человек же, который идет в журналистику именно как журналист, либо недовоспитан, либо недообразован. Какой у него может быть мотив? Он не умеет ничего делать, не знает ни одной профессии, ни одного ремесла, не желает получать фундаментального образования, но хочет принадлежать к группе людей, которая имеет право публично судить обо всём и на основании некоего странного кодекса считать себя особой кастой. Вспомним постоянные разговоры о том, что необходимо защищать права журналистов, а чём их «права» отличаются от прав, к примеру, врачей «скорой помощи»? Почему о правах журналистов говорят постоянно, а о правах других помалкивают?
Журналистика — в том виде, в котором она существует сегодня, — культивирует дилетантство. Что такое сегодня хороший журналист? Это человек, умеющий борзо рассуждать на различные темы, в которых он чаще всего совершенно не компетентен.
— У меня такое ощущение, что вы описали сейчас не только отечественных журналистов, но и половину нынешнего правительства, в котором многие занимаются не тем, что знают и чему учились…
— Я уж не знаю, насколько министров можно сравнивать с журналистами… При Советской власти отраслевое управление было построено на том, что министерство отвечало за техническую политику в отрасли. За политику в целом отвечала партия, где, кстати, тоже были очень хорошие специалисты своего дела. Сейчас нет задач отвечать за техническую политику отрасли, потому что у нас практически нет отраслевых министерств. Госкорпорации и агентства в какой-то мере сублимируют эту функцию. А люди, которые называются менеджерами, по сути, являются бизнесменами. Государственное управление должно отличатся от бизнеса радикальным образом, и прежде всего мотивацией. У нас, к сожалению, оно не отличается. У нас во власть идут не служить, а зарабатывать, рассматривая это как наиболее надёжный, вкусный и успешный тип бизнеса. Это в лучшем случае коммерческий менеджер, а в худшем вор. Что такое менеджер? Это человек явно вторичный, призванный выполнять чужую стратегическую волю, и не более того. Он не может генерировать стратегии.
— Так чем же занимаетесь вы?
— Я занимаюсь тем, чем позволяют заниматься обстоятельства и некоторая исторически сложившаяся востребованность. Я был тогда кем-то вроде латентного диссидента, пытался существовать вне системы, в эдакой «экологической нише».
— Были настоящим советским интеллигентом…
— Надеюсь, что нет. Я занимался советской экономикой. Экономика на тот момент как объект была, но субъекта применения экономической науки не было. Это частично объясняет то, что случилось со страной. Люди вместо того, чтобы заниматься экономической наукой, занимались какими-то ритуальными плясками.
Пока не случилась перестройка, когда некие навыки оказались неожиданно востребованными, у меня и мысли не было заниматься тем, чем я занимаюсь теперь. На тот момент оказалось, что журналистика абсорбировала огромное количество людей, имевших нежурналистское образование, — в первую очередь, экономическое образование, поскольку это было востребовано. Например, уважаемый мною журнал «Эксперт» создала группа людей, которые в журналистику в нормальной жизни никогда бы не попали, поскольку были бы востребованы в реальной экономике.
В принципе, если ты открываешь самый авторитетный западный журнал и видишь там статью по какой-то конкретной теме, в которой ты компетентен, ты практически всегда видишь дилетантство.
— Один мой приятель два года искал журналиста, разбирающегося в металлургии, на зарплату то ли в восемь, то ли в десять тысяч долларов, но в итоге так и не нашел.
— Я, кстати, знаю нескольких журналистов, специализирующихся именно на этой теме…
— …Проблема в том, что наши журфаки не выпускают подобных специалистов.
— Совершенно верно. Там вы их не найдете. Они должны иметь либо экономическое образование и опыт работы в данной отрасли, либо быть металлургами с опытом работы.
— Вернемся к вашим занятиям…
— Я разными доступными мне способами занимаюсь дистрибуцией идей и методов решения тех или иных задач. Для меня политика — это борьба за выживание нашей собственной страны.

«МНЕ БЫ ДЛЯ РЕШЕНИЯ ПОДОШЛА ПАРА ДИВИЗИЙ…»
— Вы любите Россию?
— Я считаю не совсем приличным отвечать на этот вопрос. Давайте оставим его за скобками, потому что отрицательный ответ подразумевает в данном случае удар в голову.
— Но отрицательный ответ, к сожалению, довольно популярен сейчас в либеральной среде. Не любить «Рашку» это нынче своего рода код для опознавания «своего» для либералов.
— Я недавно разговаривал с одним приятелем, очень авторитетным человеком в журналистике, этаким мастодонтом, так он сказал: мне совершенно безразлична Россия, я ни против, ни за, я просто привык делать свое дело профессионально.
Я думаю, что это ещё такая «специальная» позиция. Есть люди, которые придумывают себе позицию, в которой они выглядят, что называется, «с вывертом». Это такой способ противопоставить себя «идиотизму деревенской жизни»…
Те инструменты и возможности, которые у меня есть, отнюдь не идеальны, но других у меня нет. Мне бы для решения подошла пара воздушно-десантных дивизий. Дивизий мне, к счастью для страны, не дают.
Какие-то вещи на определенных этапах мне удавались. Телевидение… Телевидение — это очень грубый инструмент, особенно в том формате, в котором я работаю.
— Грубый в каком смысле?
— Это правда, что «бог в деталях». Когда ты не имеешь возможности оторваться от очень, я бы сказал, высокой степени популяризации, то теряется всё. Но зато это крупная отвертка, которой можно отворачивать практически любые винты. Но сейчас уже в гораздо меньшей степени.
— Ваше «Однако» довольно долго воспринималось народом на уровне «600 секунд». Почему вас начали ужимать, загонять в рамки?
— Ужимать меня начала жизнь.
— Присоединили, практически, паровозом к программе «Время»…
— Это было сделано во взаимных интересах. Могу сказать, «Время» — это самый прайм-тайм в России.
— Но все-таки пять минут…
— Пять минут — это абсолютно правильный формат. Когда всё только начиналось, вообще была 21 минута, потом спустились до четырнадцати, затем до десяти–одиннадцати. На Первом канале первые «Однако» были десять–одиннадцать минут, и там отрабатывалось сразу несколько тем. Но потом мы пришли к нынешнему формату.
Дело в том, что когда ты работаешь с аудиторией Первого канала в прайм-тайм, она составляет несколько десятков миллионов человек. И канал не имеет права отказаться ни от одного процента своей аудитории. Каков выбор тем? Это заведомо должно быть интересно и понятно всей основной аудитории канала. И я должен это сделать так, чтобы зацепить их, чтобы они поняли, чтобы не переключились. Это, кстати, не всегда удается. К тому же, если у тебя кусок мяса жесткий, то лучше его мелко порезать. Пятиминутный формат, — а сейчас он даже меньше: от трех до четырех минут, — легко проглатывается.
— Согласен.
— Есть ещё одна вещь, которая очень дисциплинирует. Когда у тебя такой формат и люди должны понимать, зачем ты вышел, то тебе самому должно быть предельно ясно, что ты хочешь сказать. Я очень мало вижу текстов — не только в журналистике, а вообще в публичной деятельности, — где бы автор чётко понимал, чего он хочет. Типичный формат англо-саксонской журналистики, который построен таким образом: у тебя должны быть разные мнения экспертов, а твоё мнение должно быть, как минимум, незаметным, а лучше, чтобы его вообще не было, и пусть читатель вроде как сам судит. Человек и так ничего не понимает, нечего ему ещё и голову морочить. С какой радости он должен оценивать качество ваших экспертов, если вы сами не знаете, какого они качества? Кстати, это идеальный способ скрыть манипуляцию.
Когда нужно сформировать нарезку из разных позиций, они пользуются любыми экспертами. Могут взять никому не известного эксперта и выдернуть у него фразу, вот текстик и получился. Когда нужно провести «линию партии», то никто ничего не стесняется. Этот инструмент действует всегда и безотказно. Я такую «журналистику» ненавижу и считаю, что это профанация всего, в первую очередь смысла.

РУССКИЙ ЛИБЕРАЛИЗМ ПОДРАЗУМЕВАЕТ КОЛЛАБОРАЦИОНИЗМ
— Как получилось так, что вы, по какому-то своему генезису почти мягкий…
— Мягким я никогда не был, я был скорее жестким по взглядам.
— … как вы оказались человеком, которого называют антилибералом?
— Я считал и считаю, что там, где работает рынок, где он уместен, нет пределов либерализму. Но, к примеру, в стране давным-давно существует огромный спрос на реиндустриализацию, она должна была начаться у нас, а началась в Америке. Да, Америка якобы вступила в постиндустриальное общество, похоронила свое производство, не столько физически, сколько идеологически. Разговоры о промышленной политике в Америке приравнивались до 2008 года к сумасшествию. Но сейчас в Штатах идёт мощнейшая реиндустриализация на совершенно новом технологическом уровне, которая повлечёт за собой не только изменения в экономике, но и в политической системе, в социальной системе. Там при всех проблемах есть понятная логика развития. А что у нас?
Я много раз говорил, что российский либерализм — не содержательная позиция, а геополитическая ориентация. Причём ориентация на внешнего врага, которая вызывает по цепочке целый ряд вещей. Это рационализм и позитивизм, доведённые по полного абсурда, например до большевизма. Если у тебя геополитическая ориентация на противника, противник является образцом. Он, собственно, уже не считается противником. Ты должен уже с презрением, а лучше с ненавистью относиться к своей собственной стране.
Об этом уже писано-переписано тем же Достоевским. Русский либерализм внутренне подразумевает коллаборационизм. И попытки как-то выбраться, которые предпринимают наши некоторые либералы, выглядят очень ходульно. Мы видим, что геополитическая ориентация, этот эмоциональный политический строй русского либерализма, всегда жертвует даже либеральной экономической логикой.
Человек в социуме живет не индивидуумом и даже не семейством. Человеческое существование происходит в форме государств в той степени, в которой они являются настоящими, т. е. суверенными государствами. Социальное бытие, нравится это кому-то или нет, существует именно в этой форме, а не в форме наднациональных корпораций или каких-то тайных сообществ. Лишь на основе внутригосударственных отношений и общности исторического пути только и можно образовывать необходимые для нашего выживания конструкты.
Либералы не мыслят историческими категориями. Если для левых существует великое будущее, ради которого можно разрушить прошлое и пожертвовать настоящим, если для консерваторов существует великое прошлое, ради которого можно заморозить настоящее, то для либералов не существует ничего кроме настоящего. Они универсалисты. Оттого они и носятся со всеми этими «общечеловеческими ценностями». Но как можно говорить об общечеловеческих ценностях, если мы прекрасно понимаем, что даже дистанция общения у разных народов разная, например у итальянца и эстонца? Ты не можешь подойти к эстонцу, не нарушив его экологического пространства, так же близко, как к итальянцу: махать руками, хватать собеседника…
— И всё-таки, при всей нынешней ситуации в стране, вы оптимист или пессимист относительно дальнейшей судьбы России?
— Я только что написал колонку, где говорил о том, почему у нас Воскресение является ядром русского христианства. Потому что мы существуем в обстоятельствах, которые диктуют нам пребывать в унынии. Весь наш прошлый опыт, да и нынешний в не меньшей степени, способствуют этому. А живое ощущение Пасхи, Воскресения — это ни что иное как способ мистического преодоления уныния: «Христос воскресе!».
Мой оптимизм носит абсолютно иррациональный характер. Именно поэтому он и не подвержен внешним воздействиям.


Новости партнеров

Загрузка...

Написать комментарий

Лента Новостей

Загрузка...